# Глава девятая
"Начало легенды"

"– Я вас спрашиваю – какой город?

– Ленинград, Аркаша!

– А какой год, Коля?

– Олимпийский!"

А. Северный и Н. Резанов, 24 февраля 1980 г.

Итак, 1 сентября 1979 года Аркадий опять прибывает в столицу нашей Родины – город-герой Москву… С какой целью и по чьему приглашению – мы, наверное, уже и не узнаем никогда. Известно только, что задержался он на этот раз в столице надолго, почти на полгода. Сперва он поселяется на квартире у Александра Георгиевича Рухлина в тихом районе Москвы, между Яузой и Лосиным островом. Улица Игральная, дом 5. И что примечательно – почти напротив медицинского центра с психоневрологическим диспансером. Случайное ли это соседство или нет – нам неизвестно. Хотя Рухлин утверждал в своё время, что Северный этой осенью в очередной раз пытался подшиться. Не в этом ли диспансере? Что ж, вполне возможно. Но, судя по всему, если и было такое, то не пил Аркадий совсем мало. Забегая немного вперёд, скажем, что у видевших его зимой остались прямо противоположные воспоминания о состоянии здоровья певца.

Надо отметить, что не так уж много сохранилось воспоминаний о том, чем же занимался Аркадий в начале этой осени, во время своего последнего приезда в Москву. В большинстве своём – разные глупые слухи, которым не место здесь. Есть какая-то вероятность того, что осенью 1979 года Северный заскочил на несколько дней в родное Иваново. И Шелег, и Коцишевский говорили о том, что Аркадий возил своей сестре лекарства домой, когда она серьёзно заболела. Но приводили они совершенно разные даты. А ведь явно Северный бывал у своих родных не один раз, мог и сейчас заехать. Вот и ивановские родственники Аркадия: двоюродный брат Борис Павлович Соловьёв и племянник Вячеслав Львович Звездин вспоминают, что последний раз он был в Иванове незадолго до смерти. И больше, к сожалению, нет никаких фактов, которые говорили бы "за" или "против" этой версии. Разве что одна фраза, сказанная на перроне киевского вокзала: "переночуем мы уже в другом месте". Именно: "переночуем". Так, словно, действительно, транзитом в Москве. Если он заранее намеревался где-то осесть на несколько месяцев, то логичнее было бы сказать "будем жить". Впрочем, повторимся, что это уже просто наши догадки. Хотя недаром предыдущую главу мы назвали "Время прощаний"… Всё-таки было бы весьма символично, если б такая поездка состоялась именно в этом году…

Известно, что этой осенью, точно так же, как и год назад, было организовано несколько подпольных концертов Аркадия в различных московских ресторанах. В чём, кстати, снова принимал участие и уже знакомый нам Л. В. Орлов. К сожалению, достоверных подробностей о тех концертах почти не сохранилось. А молва уже с давних пор приписывала им характер самой "крутой мафиозности". Ясно, что туда приглашались не совсем "простые советские люди", но вот что конкретно лежало в основе тех слухов – трудно сказать… Может, всё те же байки о "знакомстве с большими людьми", дошедшие в итоге и до совсем фантастических мифов, например о "высочайшем" интересе и приглашении в "придворные шансонье" для партийной или криминальной верхушки? Вот что писал об этом всего через полтора года Рудольф Фукс: "Удрал он от этой мафии назад в Питер, но у мафии, как и положено, руки длинные – разыскали, стали на самолётах в Москву возить на ночники и назад – полумёртвого, но с деньгами. Очевидно, не было у мафии без него веселья. Неделю воруют у народа, у государства, сами у себя, а к выходному – подавай им Аркашу с блатными песнями, очень уж охочи до них были милицейские и гебешные чины, охранявшие мафию. Да и "партейцы", в мафии состоявшие, обожали Аркашин талант".* Разумеется, нельзя всерьёз воспринимать эти слова Фукса, который во время описываемых событий находился уже по другую сторону океана, и информацию мог черпать только из слухов, дошедших до него Бог знает через которые руки. Привели мы эту цитату лишь в качестве иллюстрации к тому, сколь стара и устойчива эта легенда…

Ну, а московские ресторанные концерты Аркадия Северного и безо всякой мафиозности можно назвать достаточно оригинальным мероприятием. Хотя, конечно, выступления в ресторанах были для Аркадия далеко не в новинку. Мы уже неоднократно приводили рассказы разных людей про подобные истории. И в Одессе, и в Киеве, и в Нарве, и в Ростове, и, конечно, в Питере, – к уже известным читателю воспоминаниям Владимира Ефимова и Валерия Шорина можно было бы добавить воспоминания С. Г. Калятиной о том, как Северный пел целый вечер на свадьбе её племянника в кафе на улице Крыленко; рассказ Владимира Лаврова о выступлениях Аркадия в ресторане "Баку", и много, много других… Где истину от легенд отделить уже практически нереально. Но, что характерно, все эти выходы на ресторанные подмостки получались у Аркадия спонтанно, экспромтом. Московские же выступления – это мероприятие несколько другого уровня. Ведь здесь заранее организуют площадку специально для Аркадия Северного, под заранее приглашённую публику. По разным туманным слухам, делались попытки и записать ресторанные концерты певца, но ни одной подобной записи до сих пор так и не удалось разыскать. Поэтому и достоверность их существования пока остается под вопросом… Впрочем, суть этих выступлений "для избранных" была совершенно в другом. "Лавэ-то мне нужны, ну миленький ты мой!" – как говорил об этом сам Аркадий. Вот и колесил он по всей Москве в поисках этих самых "лавэ", которые оседали большей частью не в его, а в чужих карманах…

В Москве ночные улицы

В неоновых распятиях.

У ресторанов умницы…

К концу года Северный уже жил на Юго-Западе у Анатолия Писарева, простого советского служащего, не крутого коллекционера и не музыканта, но любителя и почитателя творчества Аркадия. Они познакомились на одном из квартирных концертов Северного, куда Писарев был приглашён своим приятелем. Как вспоминает сам Анатолий Петрович, после нескольких дней знакомства Аркадий позвонил ему и попросил приютить на день. "День лежит, второй лежит, говорит, что очень плохо себя чувствует, был жалок и беззащитен. Увидев, что мы не подаём голоса протеста против его пребывания у нас, он ожил и стал парень свой в доску…" Забегая немного вперёд, скажем, что остался он здесь надолго, и квартира Писаревых оказалась последним из московских пристанищ Аркадия…

Однако же перемена "местожительства" никоим образом не изменила образ жизни певца. Ресторанные выступления Северного по-прежнему продолжаются… По воспоминаниям Писарева, какие-то неизвестные ему знакомые Аркадия устроили концерт то ли в кафе, то ли в ресторане на Кропоткинской улице. Сохранились и фотографии с этого концерта, с автографом Северного дочери Анатолия Писарева: "Наташа, когда-нибудь ты услышишь эти песни. Люблю тебя. С уважением А. Северный". Вот что вспоминает об этом концерте сам Писарев: "Когда он отправлялся на концерт, говорил: "Пойду попою! Немножечко. Но смотрите, чтоб вы обязательно были!". Пел он тогда здорово, хорошо, но администратор очень нервничал. В зале было трое военных, которые возмущались. Они пару песен прослушали и говорят: "Поёт какую-то белогвардейщину. Нам здесь не место". И ушли. Но это были какие-то посетители, которых, видимо, нельзя было выгнать заранее. А так все были люди свои".

Анатолий Писарев вспоминал и ещё об одном концерте Аркадия, организованном 31 января 1980 года в кафе "Печора", что на проспекте Калинина. И с этим концертом, надо сказать, связано несколько весьма интересных, и даже загадочных обстоятельств! Вот что рассказывал Писарев: "Зимой 1980 года пришли два приятеля и договорились о концерте Северного в кафе "Печора". Аркадий сказал нам: "Приходите обязательно, без вас петь не буду". Но мы опоздали… Когда мы раздевались, нам говорят: "Вы пришли, наверное, к Аркадию? А вы знаете, его забрали". …Поднимаемся на второй этаж, большой зал, музыка, столики. Ищем Аркадия… А рядом закрытый зал, у дверей стоят два мужичка. Вдоль стен на стульчиках сидят парнишки… ну, вы понимаете. Пять человек, и пили одну бутылку "Фетяски" на всех. Сидят истуканы эти, смотрят на нас. А мы смотрим на дверь. Вдруг Аркадий подходит к дверям, откуда-то он вынырнул. Наверное, из "31-й комнаты", где обычно гебисты бывали. Сопровождают его какие-то два паренька. Не глядя, прошёл в тот зал, потом оттуда вышли две девчушки и сказали, что его отпустили, и сейчас он будет петь… И вот Аркашка сразу запел "Господа офицеры". Входят люди и говорят: "Мы же вам говорили – не петь белогвардейские песни! Не петь уголовщину!" Тогда Аркашка стал петь "Тетю Хаю". Только они ушли, он начал по новой петь свои песни, которые им не по душе. Но они больше не появлялись, видно поняли, что бесполезно. Моя жена Валентина, конечно, очень нервничала, потому что при сложившихся обстоятельствах – все разойдутся, а мы домой опять с Аркашей, – за нами, конечно, может быть слежка… Но, слава Богу, когда всё закончилось, один парень подходит к нам, и говорит: "У меня сегодня день рождения, поедемте ко мне".

Но об этом же самом концерте есть и другой рассказ… Одним из организаторов концерта был Давид Григорьевич Шендерович – человек "широко известный в узких кругах" московского андеграунда. По свидетельству Шендеровича, в организации концерта ему помогал врач, который по долгу службы должен был контролировать санитарное состояние учреждений общественного питания Киевского района, в том числе и "Печору". За что впоследствии и пострадал. Плохо, стало быть, контролировал… А Шендерович, в свою очередь, был близко знаком с Константином Беляевым – ещё одним легендарным исполнителем того времени. И вот что рассказывали об этом концерте Давид Григорьевич Шендерович и Константин Николаевич Беляев, также, по его собственным словам, бывший в числе непосредственных зрителей:

"…Собралось где-то от тридцати до сорока человек. Для Аркаши играли: электрогитара, ударничек простенький, клавишные, ну и, пожалуй, всё. Аркаша стоял у стенки, ряды же были перпендикулярно к ней. Был выделен человек, который постоянно ему приносил водку, коньячок и кофе. Он должен был полностью обслуживать Аркашу, чего бы тот ни пожелал. Около кафе стояли две "Волги" с товарищами из органов. Потом эти товарищи засели в кабинете зам.директора и начали выдёргивать к себе на разговор разных людей, в том числе и Давида Шендеровича. Поскольку он организовывал вместе с врачом этот концерт, его попросили предъявить документ. Ну, он говорит: "Я – слепой, инвалид первой группы, всё равно я ничего не вижу – не нужно мне с собой документ таскать…" Записали с его слов данные о нём. Ну, конечно, выдернули и Аркашу, тоже с ним беседовали. Аркаша, когда вышел, сказал, что "меня товарищи вызывали и сказали, чтобы я не пел блатных песен. И поэтому я вам, ребята, сейчас спою "Стоял я раз на стрёме…". Естественно, что он начал петь то, что всегда пел – блатняк и всё такое. Всё, что он пел, записывалось на "Grundig" через пару микрофонов. Один микрофон стоял перед ансамблем, а второй стоял перед Аркашей. И он пел где-то чистого времени полтора часа. Были перерывы, фотографировали очень много… Был профессиональный фотограф из "Известий". В восемь часов начался концерт, а в одиннадцать пришёл мент, который стал всех вытурять из кафе".

Мы, конечно, не будем сейчас проводить скрупулёзное сличение деталей этих рассказов, поскольку совершенно ясно, что детали, по прошествии стольких лет, могли уже давно и изгладиться и спутаться… Но, тем не менее, эти рассказы оставляет очень много вопросов. Самый основной – абсолютно необъяснимое поведение гебистов, которые просто "фиксируют" концерт, но не принимают никаких конкретных мер воздействия к его участникам. И какая-то нарочитая смелость Северного. Знал, что ничего ему за это не сделают? Или всё равно уже было? А, впрочем, может быть, вовсе и не было этой фразы, о которой вспоминает Беляев… Просто пересеклись где-то в параллельных мирах две Легенды: Костя Беляев и Аркадий Северный. Встретились и разошлись, как в море корабли…

Но всё-таки какие-то странные отношения у Северного и КГБ, по-видимому, были. И вот теперь мы напомним читателям, что обещали дать окончание таинственной истории, произошедшей в Питере с официантом "Бегемотом", о которой говорил Валерий Шорин. Пришло время её, наконец, рассказать… Итак, вот что было дальше: "…Пришли мы в кабак, а он в отказ. Аркаша датый был, полез на него, я тоже встрял. Короче, всех замели в ментуру. Аркашка хоть и бухой был, но сообразил, не стал орать "Я – Северный", а сказал: "Дайте позвонить", и назвал номер телефона. Они, видать, поняли, что номер какой-то козырный, и соединили. Аркаша звонил Карпову, гебисту, который курировал гостиницы. Тот полковник, кажется, был. И, когда гебист приехал, Аркашку сразу отпустили, и даже кто-то ему вернул долг за того официанта. После этого гебисты во главе с Карповым увезли нас в гостиницу "Октябрьская", там у них было что-то вроде центрального поста. И Карпов говорит: "Нехороший ты человек, Аркадий. Столько времени не звонил, не давал о себе знать. Только и вспомнил, когда вляпался". Аркадий потом пел этим гебистам, и было видно, что им всем нравится его пение".

Ну что здесь можно сказать?.. Конечно же, в Комитете Государственной Безопасности прекрасно знали о существовании подпольного певца Северного – по долгу службы. А иные твердокаменные чекисты, наверное, и любили его творчество – уже по "движению сердца". Впрочем, это самая простая схема. А может, всё было и не так просто… Наверняка, такое безобразно популярное явление советской жизни семидесятых, как подпольная блатная музыка, кто-то в Комитете должен был курировать. То есть, отслеживать, а при необходимости – пресекать. А может, и "руководить" этим движением. В принципе, мы уже говорили, что блатное "фрондерство" вполне могло устраивать Систему, как альтернатива, отвлекающая от диссидентского протеста. До начала 80-х годов, по крайней мере, не особо-то его и пресекали… Что ж, как гипотеза, это выглядит достаточно логично, но соответствует ли оно действительности – мы не берёмся утверждать. Окончательно этот вопрос могут разъяснить только сами бывшие работники КГБ. Остаётся надеяться, что мы когда-нибудь этого дождёмся…

К концу 70-х годов массовое производство и распространение блатных записей постепенно приближается к "критической массе". Причём, это происходит не само по себе, а на фоне какого-то общего, если можно так выразиться, "противостояния" властям. Может быть, и не совсем осознанного, но тем не менее… Несмотря, на усиливающиеся репрессивные меры, в стране растут, как грибы после дождя, всевозможные диссидентские движения. В них принимает участие всё большее количество известнейших писателей, артистов, учёных… Всё выше и выше поднимают головы отечественные рокеры – концерты подпольных и полуподпольных ансамблей происходят почти открыто, при минимуме конспирации. Появляются немыслимые всего несколько лет назад молодёжные движения. А власть… Власть просто, видимо, не успевает проследить за всеми этими разношёрстными движениями, и не может пока разобраться – кто здесь вреден, а кто – "полезен". Меры принимаются, конечно, но только какие-то половинчатые. И только к тем "деятелям", которые или открыто выступают против, или чьи имена уже хорошо известны на Западе. А тем временем общество производит всё новых и новых "подрывателей" общественного строя, причём уже в массовом порядке. И до них просто не доходят руки. Они пусть и длинные, но до всех достать уже не могут. А блатные песни… Нехорошо, конечно. Но есть дела и поважнее. И потом – невозможно же изъять все магнитофоны и закрыть все рестораны! Пусть пока повеселятся… А потом посмотрим… Вожжи немного отпущены и кажется, что так оно и должно быть и будет уже всегда. И наши доморощенные "продюсеры" и "промоутеры" всё более и более распускаются, и начинают производить и распространять записи до сих пор немыслимые. Исполнители тоже не особо конспирируются… Хотя некоторым из них это аукнется уже очень скоро. И срока, пусть и не такие уж большие, придётся им отбывать от звонка до звонка. А в лучшем (лучшем ли?) случае – предложение эмигрировать, от которого нельзя отказаться. Но это всё будет чуть позже, а пока…

Владимир Шестериков, в своё время игравший в любительских джазовых коллективах и хорошо знакомый с персонажами нашей книги, вспоминает, например, что многие его знакомые прекрасно знали, что в "Парусе" играют "те самые" "Братья Жемчужные" и специально ходили послушать их игру и посмотреть на легендарный коллектив. А некоторые, наверное, ещё и с затаённой мыслью: а вдруг и Северного можно там увидеть? В Москве известно всему "полусвету", что исполнитель самых знаменитых в Союзе похабных и "еврейско-антисемитских" песен Костя Беляев работает преподавателем английского языка в институте Стали и сплавов. А чем занимается в Одессе известный конферансье, артист Одесской филармонии Евгений Оршулович? Впрочем, Оршулович, конечно, нигде не кричит, что исполнитель блатных песен Владимир Сорокин – это он и есть. Но вот один показательный момент! На подпольных записях Оршуловичу аккомпанировало много различных музыкантов, и, кстати, добрая половина из них была не из ресторанов, а из приличных заведений, вроде Одесского музыкального училища. Так вот, некоторые из них только через много лет узнали, что эти записи ушли в народ не под именем Жени Оршуловича, а под псевдонимом "Владимир Сорокин"! Трудно поверить в такую сверхконспирацию, когда подробности скрываются даже от музыкантов. Скорее, люди уже просто не ощущают вообще потребности шифроваться…

Но все эти исторические процессы в начале 1980 года находятся только лишь в стадии "формирования", и пока что никто не знает, чем всё это кончится… И, конечно, ни о чём подобном не задумывается Аркадий Северный, живущий на квартире своего нового московского друга Анатолия Писарева. Долгими зимними вечерами друзья коротают время за совместными кухонными "выступлениями" под гитару, фиксируя всё это для истории на простенький магнитофон "Комета", а позже – на специально приобретенный Писаревым старый ламповый "Grundig". Впрочем, Анатолий Петрович не занимался активным распространением этих записей, и долгое время они были неизвестны широкой публике. А главная примечательность тех записей заключается в том, что добрая половина их состоит из авторских песен самого Писарева. Причём, песен достаточно оригинальных. Часть из них написана в традиционном для Северного жанре дворовой лирики, а вот другая часть, похабная – весьма необычна! Конечно, похабщина для Аркадия – тоже далеко не новинка; но надо заметить, что здесь звучит нечто совершенно иное, нежели жизнеутверждающий половой юмор, обычный в Жанре. При кажущейся шутливости, скабрёзные песни Анатолия Писарева полны не цинизма даже, а какого-то мизантропического скепсиса… Но мы не будем пытаться в очередной раз привязать содержание этих песен к настроению Аркадия. Хотя бы потому, что во многих случаях его состояние во время исполнения, увы, не позволяет делать вообще никаких выводов…

Но, к сожалению, самая уникальная запись, сделанная у Анатолия Писарева, не сохранилась – запись, на которой Аркадий читал рассказы Бабеля! Ведь ещё в далекие годы "Музыкальных фельетонов" и других сценарных концертов Рудольф Фукс подумывал об организации таких чтений, да так и не собрался тогда замахнуться на классику… А теперь, в Москве, такая запись состоялась почти что экспромтом. Писарев вспоминает, что один знакомый принес ему том Бабеля, и Аркадий с жадностью на него набросился. Несмотря на достаточно большую по тем временам цену – сорок рублей, – книга была приобретена, и Аркадий тут же её надписал: "Анатолию Петровичу, Валюше, которая всем нравится не меньше, чем Анатолий. С уважением, А.Северный. Читайте и вспоминайте, если, конечно, я смог передать Вам Бабеля". После этого Анатолий Петрович и записал на целую бобину "ORWO" рассказы Исаака Бабеля в исполнении Аркадия Северного. Но… "Как он его читал! С таким подъемом, с таким одесским пафосом, с такой подачей! Я, помню, всё это записал… Но до сих пор жалею – пленки не было, и на ту бобину потом записали песни. Но эта запись до сих пор меня гнетёт, что я её не оставил. Это было что-то потрясающее".

Увы…

В конце 1979 года несколько домашних записей Аркадия было сделано и у одного из знакомых Анатолия Писарева – у Бориса Абрамовича Боярского. Назвать эти записи особо оригинальными, пожалуй, нельзя; по крайней мере, большая часть репертуара там состоит из песен, уже много раз перепетых Аркадием. Гораздо интереснее другое. Одна из этих записей была сделана для Юрия Бенциановича Давидова, друга Бориса Абрамовича. И вот с этой записью связана одна легенда, неизвестно как возникшая, но в течение более двадцати лет воспринимаемая всеми, как непреложный факт. Эту запись среди коллекционеров стали почему-то называть "У Юры-таксёра", а Юрия Давидова, соответственно, – считать тем самым питерским водителем такси, который присутствовал на первой записи Северного с "Жемчужными"! В рассказе об этом концерте мы уже вскользь упоминали про запись, которая упорно числилась посвящённой "Юре-таксёру". И вот только теперь, наконец, усилиями московского коллекционера Г. Е. Силкина удалось установить истинное происхождение этой записи. Что ж, мифов и недоразумений, связанных с названиями и "принадлежностью" концертов Аркадия Северного, стало немного меньше. Но весьма вероятно, что это разоблачение – далеко не последнее…

Впрочем, и это ещё не всё. Несколько реплик Северного на тех записях неожиданно заставляют нас обратиться ещё к одной легенде, – о том, что Аркадий Северный сам являлся автором каких-то песен.

Казалось бы, эта сказка уже давно обсуждена со всех сторон, и однозначно опровергнута. И, тем не менее, вариации на эту тему время от времени всплывают и до сих пор. Вероятно, нет нужды напоминать нашим читателям о словах Владимира Тихомирова прозвучавших в фильме Дмитрия Завильгельского "Он был почти что знаменит", – что Аркадий является автором песни "Здравствуй, чужая милая…" Сегодня вопрос об авторстве этой песни уже достаточно ясен, и в печати появились убедительные доказательства того, что автором является Анатолий Горчинский. Но в своё время рассказ Тихомирова вызвал самые разные мнения и суждения. Хотя особой почвы для дискуссий тут вообще не было. Ведь Тихомиров в своём рассказе ясно ссылался на то, что об авторстве ему поведал сам Аркадий… А уж о том, как товарищ Звездин увлекался художественным фантазированием на самые различные темы, очень хорошо известно! Мы сами неоднократно писали об этом на предыдущих страницах. И вот нам хотелось бы обратить внимание наших читателей на один любопытный момент.

Ни на одной из известных записей, сделанных до 1979 года, Северный ни разу не объявлял себя автором какой-либо песни. Более того, он сам неоднократно говорил, что никогда не присваивал чужих песен. Было неоднократно – "моя песня", "мои песни"… Однако в контексте такие слова однозначно воспринимались как "песни, мною спетые". И вдруг в 1979 году следует заявка на уже упоминавшуюся "Чужую милую", потом – на "Вешние воды", которые он якобы написал "в 1951 году, когда пчел на даче разводил"... И, наконец, обратимся к тем московским записям, с которых, собственно, и начали весь этот разговор.

Итак, на записи у Бориса Абрамовича Северный совершенно уверенно объявляет, что "…будут спеты несколько моих песен и песен, которые написаны до этого, называемые так "Стиль клоунов". Я начинаю с песни моей, а потом уже перейду на "клоунов"; после чего поёт "Там в углу за занавескою…" А на состоявшейся примерно в это же время записи для Марины, сестры Рудольфа Антонченко (друга А. П. Писарева), Аркадий заявляет, что "в прошлом году, когда ехал на концерт, на кухне сочинил" песню… "Баллада о свечах"!

Что ж, после всего этого, вероятно, уже должна представляться совершенно ясной истинная цена всех "версий" об авторстве. Северный просто нашёл в дополнение к "австралийским гастролям" ещё одну благодатную тему для фантазий. И поэтому, наверное, нельзя всерьёз относится к тому, что на записи для Юрия Давидова, состоявшейся через несколько дней, Северный говорит буквально следующее: "Я хочу вам спеть песню, которую я написал своей Наташке…", и поёт "Наташенька, глотая пыль дорог…" Правда, мы так и не нашли в доступных нам источниках никаких сведений о хотя бы предполагаемых авторах песни "Наташенька", и об исполнении её кем-либо, кроме Аркадия… Так что вопрос пока остается открытым. Но мы всё-таки надеемся, что со временем будут найдены какие-то дополнительные материалы, позволяющие сказать – кто же написал эту песню.*

Однако московская жизнь Северного той зимой 1980 года не ограничивалась только ресторанными концертами и домашними записями. Стоит, пожалуй, упомянуть и ещё об одной интересной истории, рассказанной Анатолием Писаревым – о выступлении Аркадия на одном бардовском концерте! То есть, в среде, в общем-то, совсем не близкой Аркадию Северному… Хоть он и пел в свое время много "бардовских" песен, и сам был близко знаком с разными авторами-исполнителями, в том числе с Юрием Кукиным и Александром Лобановским. Но в 1980 году это движение переживало не лучшие времена – уже прошла пора, когда авторская песня была в авангарде того "несогласия" с Системой, о котором мы говорили выше. К началу 80-х многие "барды", к сожалению, стали страдать конформизмом, самоцензурой, и уходом в мелкотемье… С чем, конечно, было совсем не по пути Северному – подпольщику и нонконформисту по определению. Впрочем, сам он, в отличие от Владимира Высоцкого, никогда не высказывал своего отношения к бардовскому движению. Но, как бы там ни было, факт появления Аркадия Северного в "КСП" интересен сам по себе. Правда, выступление там у Аркадия получилось весьма своеобразным… Вот что рассказывал об этом Анатолий Писарев: "В промозглый вечер мы с Аркадием, взяв гитару, садимся в такси, едем куда-то к чёрту на куличики, по приглашению знакомых Аркадия. Приезжаем в полуподвальное помещение, довольно-таки большую комнату. Человек пятнадцать молодёжи, среди них актёр Кокшенов. Поёт какой-то картавый паренёк. Мы с Аркадием посидели на кухоньке, попили горячего чайку. При этом Аркадий не выпил ни грамма горячительного и был абсолютно трезв. А когда он трезв, то очень строг к исполнителю и песне. Морщился, морщился Аркадий, потом берёт гитару и говорит: "Сейчас посажу всех на жопу!" Входит в комнату, я за ним, и как дали в две гитары "Над Доном угрюмым идём эскадроном!" Он так запел, что аж стены задрожали. А у них челюсти отпали! И больше в тот вечер картавый голос уже не звучал". В дополнение к этому рассказу Анатолий Писарев приводил ещё одну любопытную деталь: когда присутствовавшие на вечере гитаристы попытались подыграть Аркадию, тот обернулся и грозно произнес: "Ты ритм можешь держать, Сеговия? Ты четыре такта можешь сделать, Иванов-Крамской?"*

А до Ленинграда, тем временем, уже доходят слухи о московских выступлениях Аркадия. И Сергея Ивановича Маклакова, по-видимому, это отнюдь не может радовать. Как-никак, он считает себя если не первым, то одним из ведущих "продюсеров" Северного, а, между тем, последнюю запись с Аркадием он сделал аж десять месяцев назад. А в Москве Северный, оказывается, имеет успех на совершенно новом поприще – не на подпольных записях, а на публичных, хоть и тоже подпольных, концертах. И Сергей Иванович решает, что пора бы уже и ему организовать с Северным какое-нибудь мероприятие, пока не оказался на обочине! Впрочем, об организации публичных концертов в Питере Маклаков не думает, поскольку дело это для него новое, а главное – хлопотное и опасное. Держась прежних традиций, он просто решает пригласить Аркадия из Москвы на очередную запись. И вот в середине февраля, получив "вызов" от Сергея Ивановича, Аркадий Северный собирается в Питер…

Надо, кстати, заметить, что Москва 1980 года от Рождества Христова уже начала в это время готовиться к Олимпиаде, и оставаться в этом городе Аркадию, при его-то образе жизни, было достаточно опасно. Для того, чтобы во всеоружии встретить это эпохальное мероприятие, власти предержащие затеяли грандиозную чистку столицы от различных элементов, которые своим видом или поведением могли помешать празднику. Нет – бомжам и диссидентам! И хотя, с одной стороны, Северный вроде как и не подпадал под эти определения, но, с другой стороны… Было бы желание (у властей), а статья всегда найдётся подходящая. Впрочем, сам-то Аркадий, скорее всего, ни о чём подобном и не задумывался. Ведь у него уже сложилось вполне определённое мировоззрение, о котором мы, так или иначе, уже неоднократно говорили на предыдущих страницах… Мировоззрение, для которого, пожалуй, до сих пор не существует научного определения, и есть только народное слово, родившееся как раз в те времена – "пох..изм". Чисто русско-советское явление, не укладывающееся ни в какие в традиционные рамки – ни анархизма, ни кинизма, ни нигилизма, ни хиппарства… И Северный, в общем-то, был в этом лишь особо ярок, но далеко не уникален. Впрочем, не стоит, наверное, устраивать здесь философские трактаты о социально-этических феноменах периода заката развитого социализма. Как бы там ни было, Аркадий покидает Москву. С какими чувствами – об этом, конечно, можно только гадать. По свидетельству Анатолия Писарева, Аркадий за всё время их знакомства ни разу не выказывал особого желания уехать в Питер… Так что неизвестно, что звучало тогда в душе у Северного: "Здравствуй, Невский! Здравствуй, Кировский! Здравствуй, чудная Нева!..", или "…вновь с головою браться за старое, в хмурый и злой Ленинград…"

Олимпиада бывает не каждый день. В отличие от США и примкнувших к ним другим странам "свободного мира", питерские коллекционеры и любители блатного фольклора решили не бойкотировать это событие, но по-своему отметить. С участием, разумеется, Аркадия Северного, так вовремя приехавшего в родной город.

Впрочем, "отметить Олимпиаду" – может быть, слишком категоричное заявление… Ну, какая особая "отметка" в том, что во вступлении к новому концерту, записанному 24 февраля 1980 года, Николай Резанов на вопрос Аркадия "А какой год, Коля?" отвечает: "Олимпийский!" Собственно, Коля и не мог ответить ничего другого, потому что этот "олимпийский год" навяз тогда в ушах у всей страны… Да и это определение было ещё благом, потому что до того были сплошные "третьи решающие" и "четвёртые определяющие" года пятилеток, год "юбилея великого Октября" и прочая, прочая, прочая… Так что реплика Резанова вполне понятна. Больше про Олимпиаду во всём концерте нет ни слова, но, тем не менее, этого оказалось достаточно, чтобы в будущем этот концерт стали называть "Олимпийским".

Но не всегда. Иногда ещё – "Трезвость"… Про путаницу в названиях концертов мы говорили уже не раз. И здесь как раз ничего удивительного нет. В этом концерте много других, гораздо более непонятных моментов. Например, почему играющий в этом концерте ансамбль из ресторана "Приморский" никак себя не назвал? А ведь он состоял, за исключением скрипача, из музыкантов, уже не раз выступавших как "Братья Жемчужные"! Но опять, как и в случае с "Божьей обителью", популярный лейбл почему-то остаётся невостребованным. Там хоть было изобретено другое название, а здесь вообще никакого… Вот и пришлось его выдумывать самим слушателям. И получилось почему-то именно "Трезвость". Хотя само это слово вообще не встречается в концерте, ни в качестве "заглавия", ни в качестве имени ансамбля…

Впрочем, о "Трезвости" можно, по крайней мере, строить догадки. Например, вполне возможно, что такое название родилось из первой, "антиалкогольной" песни:

Мы с Серёгою попили,

Протрезвились, и решили,

В рот сей гадости не брать

Лет так-этак двадцать пять…

Но что бы значила такая песня? А последние слова: "И теперь мы о ней позабыли, о заразе, на целый год…" Ведь они многими были приняты за чистую монету! В том числе и В. И. Кингисеппом, который на полном серьёзе рассказывал когда-то одному из авторов книги, что Аркадий незадолго до этого подшился на год, но почему-то сорвался, и… Всё трудней и трудней разобрать, где кончается реальность и начинается Легенда. Казалось бы, чем ближе к нашему времени, тем должно быть яснее и проще, но как в каком-то сюрреалистическом фильме всё наоборот, всё перепутано – сон и явь, быль и сказка, правда и ложь…

Вероятно, мы уже не найдём ответа на все загадки концерта, состоявшегося в тот февральский день 1980 года на квартире Владимира Раменского, – последнего, записанного с ансамблем концерта Аркадия Северного… Концерта, необычного даже самим репертуаром! Ведь судя по рассказам обо всех предыдущих записях, сам Северный практически никогда не принимал активного участия в подборе песен. А здесь почти треть репертуара – это привезённые лично Аркадием из Москвы песни Анатолия Писарева! А песен Владимира Раменского почему-то совсем мало. И долгие годы всеми любителями творчества Северного эти писаревские творения числились за Раменским… Но это не удивительно, поскольку авторство песен на концерте объявлено не было. Кстати, забегая вперёд, скажем, что позже Анатолий Писарев по этому поводу обращался к Аркадию за разъяснением. Но никакого вразумительного ответа не получил. Вот и ещё одна загадка…

И никаких рассказов, хоть как-то проливающих свет… Воспоминания участников концерта крайне скупы, да и касаются в основном технических подробностей – например, о настройке пульта, сбитой Тихомировым… Почти ничего не добавляют и фотографии, сделанные в те дни. На одной из них практически все основные действующие лица: Гена Яновский, который уже находится под следствием за "сопротивление властям", Коля Резанов с тамбурином на шее, сам Аркадий… Ещё Борис Нусенбаум, Владимир Раменский, Николай Корниенко, Гена Лахман, "гитарист" Маклаков, Тихомиров… А вот ещё групповой снимок: Валентин Мироновский со своей подругой Татьяной, Елена и Владимир Раменские, Геннадий Солдатенков – "Дед", Аркадий… Рядом с ним – Тамара-джан со своим водителем, а также Николай Корниенко, ну, и собачка Юнона.

Многие улыбаются. А чего грустить? Концерт сделан, кругом свои, хорошие люди, на столе не пусто… И никто не подозревает, конечно, что это – последняя оркестровая запись Аркадия. И фотосъемка рядом с Аркадием – тоже, наверное, для многих последняя… А пока для большинства это просто рядовая запись. Так, собрались, чтобы немножко деньжат подзаработать. Поиграли и разошлись: "Созвонимся, если что". У всех свои дела, работа, семьи. Вернее – почти у всех… "Аркадий, а ты – куда сейчас?". А действительно – куда? В последнее время он и сам уже не мог толком ответить на такой вопрос. "Я ещё сейчас не знаю – куда я уезжаю… То ли в Одессу, то ли в Магадан, то ли в Калугу. Но только не в Мелитополь, где на мне надели халат". Эта тихорецкая "хохмочка" приобретает теперь всё более и более простой и однозначный смысл.

А уже начало марта. В Ленинграде ещё зима, но всё-таки пахнет весной. Пусть даже и не в натуре, а лишь в воображении людей, стосковавшихся по весне… Хочется любить и жить. На квартире Владимира Раменского идёт запись обычного домашнего концерта… Ни сценария, ни программы, ни названия, а просто: "Вот тут собрались все друзья: Аркаша, Володя Тихомиров, Володя Раменский. Редко мы видимся очень, очень редко…" А магнитофон крутится, и беспристрастно фиксирует всё, что будет спето и сказано в этот вечер… Один из последних питерских вечеров в жизни Аркадия, проведённых у микрофона.

Что же было спето и сказано в этот раз? Ничего особенного… Кроме одного, совсем не музыкального момента. Может быть, и не стоило бы здесь касаться посторонних тем, но эту просто нельзя не затронуть… Аркадий давно уже доказал, что в исполнительском мастерстве он на голову выше большинства деятелей официальной эстрады, а здесь он вместе с Резановым демонстрирует, что гораздо выше многих "творческих интеллигентов" и в гражданской позиции! Ну кто из них осмелился бы в душном 1980-м году доверить магнитной ленте слова лояльности самому страшному врагу Системы – Солженицыну?! Ведь и гораздо более безобидная "антисоветчина" – "А у Брежнева на грудь медали вешать некуда…", – которую Аркадий ещё до этого записал у Анатолия Писарева, очень редко у кого заходила дальше кухонного шёпота… А здесь, на записи у Раменского открыто звучит: "Он Солженицына ругает, ты знаешь?" – "Что вы говорите? Тогда в тиски его нужно". – "Мы сразу потеряли к нему уважение".

Без комментариев…

Но это всё же концерт, а не митинг, и здесь больше говорят о музыке… О песнях… И чем ближе к концу, тем всё чаще и чаще звучит имя Сергея Есенина. "Аркаша! Давай выпьем за то, чтобы мы не кончили жизнь, как Серёга Есенин…", – говорит Николай Резанов, и звучат бессмертные есенинские строки "До свиданья, друг мой, до свиданья"… И почти сразу Раменский – "Как хотел бы я стать Есениным". А заключает вечер неожиданно вспомнившаяся Аркадию песня московского друга Анатолия Писарева. Песня, начинающаяся есенинскими строками…

Разбуди меня завтра рано,

О моя пострадавшая мать!

Знаю я, ты страдала немало,

Не хочу, чтоб страдала опять.

– – – – – – – – – – – – – – – – – –

Разбуди ты меня, как в детстве,

Наклони надо мною лицо,

Коль всё это не станет мне песней,

Значит, умер уже я давно.

Такая вот стилизация в духе многочисленных лагерных переделок и подражаний Есенину… Ведь решил же Аркадий свою последнюю запись у Раменского почему-то закончить именно так. "Коль всё это не станет мне песней, Значит, умер уже я давно"… Давно уже нет ни Северного, ни Раменского, но раз до сих пор живут их песни и остались они в людской памяти, значит, живы и Володя с Аркадием. Где-то здесь рядом, совсем недалеко от нас.

Однако, видимо, что-то не так уж гладко сложилось у Аркадия в Питере в тот приезд… Поскольку 8 марта 1980 года он вновь оказывается в Москве, у Анатолия Писарева. "Вернулся и говорит, что без нас он жить не может… Показал, что он может сложиться и спать на табуретке. Только, говорит, ради Бога, не выгоняйте меня. В общем, приехал весь в раздерганных чувствах. Так обычно не приезжают из родного города, от друзей… Я спросил его: Аркаша, что такое? – но он ни о чём не распространялся" – так рассказывает об этом приезде в Москву Анатолий Петрович… А 12 марта – день рождения Аркадия. И Писаревы постарались в этот день устроить ему праздник. "Накануне дня рождения Валентина сказала: "Аркадий, подарков никаких дарить тебе не будем. У тебя ведь нет дома. У тебя даже нет стеночки, куда поставить подарок. Так что справим мы тебе день рождения в ресторане – это и будет нашим подарком". Ну, конечно, он согласился. Так и сделали в ресторане "Дружба". Было человек 12 гостей. Аркадий был очень доволен, но он хотел ещё и петь. Он, вроде, там уже раньше пел, как он сам рассказывал. Но в этот раз администратор ему не разрешил".

…Публичное выступление Аркадия Северного в последний его день рождения не состоялось…

Третье апреля 1980 года. Аркадий вновь собирается в Ленинград, – 4-го числа день памяти отца, и должны, по традиции, собраться все четыре брата Звездиных: подполковник Советской армии Лев, работник исполкома Валентин, рецидивист Михаил, и… Аркадий. Которого мы не рискнем награждать здесь какими-либо титулами и эпитетами, дабы не впасть в расхожие штампы типа "король подпольной песни". "Аркадий Северный" – это давно уже само по себе стало титулом… И буквально перед отъездом Аркадий в последний раз споёт для Писаревых. А завершит он этот импровизированный концерт опять-таки есенинской песней. "Отговорила роща золотая…"

Случайность? предчувствие? или веление свыше?..

Каким-то чудесным образом именно эта запись оказалась последней. Последней из сохранившихся, потому как по свидетельству Валерия Шорина Аркадий ещё не единожды пел в Питере, а что-то, вроде как, даже и записывалось. Только вот – где сейчас эти записи?.. Хотя, может быть, и к лучшему, что они не нашлись? Бог весть…

В последний раз Писаревы увидят Аркадия в окне поезда "Красная стрела". 23 часа 55 минут, сигнал, гудок… и поезд отходит, унося Северного в последнее в его бродяжьей жизни короткое путешествие…

После приезда из Москвы Аркадий практически дневал и ночевал у Валерия Шорина, на Анниковом. А куда ещё было ему пойти… И зачем? Из квартиры никто не гонит, на кухне аж два холодильника, набитых под завязку и дефицитными продуктами и… Впрочем, дело, конечно же, никак не в холодильниках. Просто надломилось что-то в душе окончательно. От безысходности и бессмысленности своего существования. И уже изменить ничего нельзя. Даже если и очень захочется… Как ни парадоксально это покажется, но можно сказать, что под конец своей жизни Аркадий стал полностью свободным человеком! Ведь практически он мог делать всё, что хотел, и был совершенно независим в своих поступках и суждениях. Судьба (правда, сам он к этому тоже достаточно хорошо приложил руку…) лишила его всего того, что ценят в любом, даже самом "демократическом" обществе – семьи, дома, работы. И взамен дала ему свободу. Но какую? И от чего – свободу? Нужна ли была Аркадию такая вот почти абсолютная, но какая-то "абстрактная" свобода? Наверное, всё-таки, нет… Ведь есть ещё в этом мире и такие чувства как любовь и дружба, да и просто обычные людские привязанности… И есть другие люди, которые так же, как и ты, живут здесь же и сейчас.

Вспоминает Софья Калятина: "…Я сижу на работе – раздаётся звонок. Аркадий приехал. "Софа, я не могу забыть, как я у вас жил, видеть тебя очень хочу". Я говорю: "Нет, Аркаша. Два года, потраченные на тебя, слишком дорого мне обошлись. Больше я себе этого не позволю". Потом мне он говорит: "Может быть, ты мне конфет достанешь?" Я работала – могла достать для дочки. Я говорю: "Нет, Аркаша. Я просто не пойду на свидание с тобой". Он: "Ну что ж, очень жалко, прости меня". И я говорю: "И ты прости, но я не могу повторить всё, что было. Мне не под силу это". Проходит три дня. Раздаётся звонок тёщи. "Софья Григорьевна, Аркаша умер".

Аркаша умер… Вот, казалось бы, и всё. Пора ставить последнюю точку. Но мы всё-таки рискнём ещё на какое-то время задержать внимание наших читателей.

Потому как судьба, видимо, решила "выдержать жанр" до конца, и смерть Аркадия Северного стала такой же неотъемлемой частью Легенды, как и вся его жизнь… Мы, разумеется, имеем в виду не только многочисленные народные предания, но и рассказы людей, достаточно близко знавших Аркадия. Все они по-разному рассказывали о его последнем часе… Но ведь дело в том, что ни Софья Григорьевна Калятина, ни Сергей Иванович Маклаков, не говоря уже об остальных, не присутствовали лично при кончине Северного. Они просто по-своему пересказали то, что говорили им другие люди. Причём даже и не обязательно находившиеся возле Аркадия в этот день. Но ведь был и непосредственный свидетель тех печальных событий – Валерий Шорин, воспоминания которого мы и хотим здесь привести. Они, конечно, отличаются от ставшей уже "канонической" версии, но это – единственные найденные на сегодняшний день свидетельские показания…

"Вечером 10 апреля мы сидели, как обычно… Аркадий стал петь песню "Пара гнедых". И вдруг неожиданно остановился и говорит: "Гроб стоит". Мы ему – "Да ну, Аркаша, кончай". Он замолчал и больше уже не пел…

А наутро мы встали рано, мне надо было на точку к девяти часам. Аркаша пошёл в ванную бриться, потом вышел и говорит: "Не могу. Кривой, что-то хреново мне". Я ему: "Так, может, вмазать?" Налил я ему рюмку, он выпил. Вроде, ему полегчало, пошёл побрился, выходит, сел за стол, налили мы ещё по рюмке, закурил он… И вдруг вижу: глаз у него куда-то в сторону поплыл, рот перекосило, сигарета выпала и слюна потекла. Рука затряслась и повисла. Я: "Аркаша, что?" – а он и ответить не может. Я отнёс его на диван – он и весил-то 30 кг с ботинками…"

Но мы всё-таки вынуждены прервать монолог Валерия Шорина, так как считаем неуместным приводить здесь все натуралистические подробности кончины Аркадия. Ни к чему это. Клиническая картина тяжёлого инсульта, постигшего певца, и так достаточно ясно видна даже и неспециалисту… А дальше происходило всё так, как, к сожалению, у нас очень часто бывает. Вызвали "скорую" – ехала целый час… Паралич, необходимо госпитализировать – так нужен сопровождающий… "Скорую" пришлось вызывать несколько раз, пока, наконец, со всевозможными проволочками, Аркадия всё-таки не отвозят в ближайшую больницу им. Мечникова. Шорин узнает об этом уже только вечером. Он так и не смог утром дождаться решения врачей и ушёл на работу, оставив Аркадия на попечение присутствовавших в квартире женщин.

Что там происходило за время его отсутствия – можно только гадать… Да мы и не задавались целью документально точно восстановить все мельчайшие подробности этого дня. Ведь, что бы там ни было, но факт остаётся фактом: поздно вечером 11 апреля Шорин звонит в больницу, чтобы узнать о состоянии Аркадия. Ему отвечают: "Лежит в реанимации. Состояние тяжёлое". А ранним утром 12 апреля в ответ на очередной звонок прозвучали слова: "Аркадий Дмитриевич Звездин скончался сегодня в 1 час 15 минут".

Смерть Аркадия оказалась полной неожиданностью для большинства его ленинградских знакомых. Но мы не будем писать шаблонные фразы про боль и недоумение, охватившие всех; ведь смерть – это не только скорбь, но и неизбежные хлопоты по организации похорон… И в первый момент никому даже не приходит в голову, что этими вопросами заниматься просто некому. Все родственники певца – или находятся неизвестно где, или давно уже стали "бывшими". А месткома, который бы взялся участвовать в похоронах Аркадия Северного, просто не существует в природе… Тем не менее, усилиями В. Раменского, Д. Калятина и В. Андреева довольно быстро удаётся собрать необходимую для похорон сумму денег. А Вячеслав Андреев, кроме того, берёт на себя полностью все организационные дела и подключает также своих знакомых из сферы ритуальных услуг. В основном только благодаря ему и удаётся вполне достойно проводить в последний путь героя нашего повествования.

Прощание… Сначала – морг больницы им. Мечникова, куда пришли самые близкие родственники и друзья Аркадия. А затем – Крематорий. Здесь народу было уже гораздо больше. По воспоминаниям очевидцев – от нескольких сотен до нескольких тысяч пришло.Только на фотографиях запечатлено никак не меньше ста человек, а ведь не все попали в кадр. Кто-то пока ещё ожидал в вестибюле, кто-то просто стоял на улице… Весть о смерти Аркадия в мгновение ока разнеслась по просторам Союза и собрала вместе людей из многих городов необъятной страны. Большинство даже и не знало друг друга. И, может быть, потому впоследствии появились рассказы о присутствии на похоронах разных "значительных лиц", провожавших Аркадия в последний путь. Например, первого секретаря Ленинградского Обкома партии товарища Романова и чемпиона мира по шахматам Анатолия Карпова. Думается, что если бы и было такое, то, наверное, всем бы запомнилось… А если по правде – добавился просто последний штрих к Легенде, из всё той же серии интереса влиятельных персон к личности Северного… Хотя, какой там интерес! Разве что могли прислать кого-нибудь в звании майора (не выше), чтобы проследить – что там и как. Да и то навряд ли… Чего бояться-то? Речей над гробом? Да их, практически, и не было. Сначала, как и положено, прочитала заранее заготовленную речь служащая Крематория, какие-то дежурные слова: отец, брат, родился, учился… Только вот вместо проникновенных фраз о славном трудовом пути усопшего совершенно неожиданно прозвучало: "Самородок, Народный артист…" Увы, только здесь и удостоился Аркадий таких слов из уст "официального" лица, и то лишь благодаря Славе Андрееву, помогавшему составлять эту поминальную речь, и тем самым всё-таки нарушившему традиционный казённый порядок…

По-своему попрощалась с Аркадием и Софья Калятина. И хотя сказала она не совсем то, что обычно говорят на похоронах, и не совсем то, что хотелось бы услышать большинству присутствовавших, но сказала всё-таки достаточно искренне и от чистого сердца. Вот что она сама вспоминает об этом: "Народу масса была, но выступали мало кто, человека два-три. Я тогда сказала: "Утром сегодня с тобой прощалась твоя жена Валя, теперь прощаемся мы. Прости, что не смогли удержать тебя. Тебе природа дала всё: голос, обаяние, ум. Но ты не смог использовать это, как было нужно, и пошёл не по тому пути. Сегодня собралось здесь очень много народу, но я не могу сказать, что это твои друзья. Среди них есть немного твоих друзей, а в основном – друзьями твоими они никогда не были. С их помощью ты погибал…" Ребята, конечно, на меня за это рассердились. И вот, когда его положили в гроб, кто-то договорился, чтобы поставили вместо прощальной музыки "Сладку ягоду". Это, конечно, было очень сильно…"

Этим "кем-то" вновь оказался Вячеслав Андреев. Договорившись с персоналом Крематория, он принёс на похороны магнитофон с записью голоса Аркадия. И в тот момент, когда были уже произнесены все слова и закончились все прощания, вдруг откуда-то сверху раздалось:

Сладка ягода в лес поманит,

Щедрой спелостью удивит.

Сладка ягода одурманит,

Горька ягода отрезвит…

Ой, крута судьба, словно горка,

Довела она, извела…

Сладкой ягоды – только горстка,

Горькой ягоды – два ведра…

"Погребая умерших, износите их с псалмами"… Ну какие могли быть псалмы в ритуальном зале ленинградского крематория в году от Рождества Христова одна тысяча девятьсот восьмидесятом и от Великой Октябрьской социалистической революции шестьдесят третьем? И не Священник и не прощальной молитвой, а сам Аркадий провожает себя в последний путь "Сладкой ягодой"…

"Кая житейская сладость пребывает печали непричастна; пая ли слава стоит на земли непреложна; вся сени немощнейша, вся соний прелестнейша: единем мгновением, и вся сия смерть приемлет, но во свете, Христе, Лица Твоего, и в наслаждении Твоея красоты, его же избрал еси, упокой, яко Человеколюбец". Прости нас, Господи, за грехи наши!

***

Широкая общественность смерти Аркадия Северного просто не заметила. В отличие от смерти Владимира Высоцкого, несколько месяцев спустя всколыхнувшей всю страну. Единственная статья его памяти вышла только в эмигрантском "Новом Русском Слове" за подписью Рувима Рублёва. Именем Северного не названо ни одной улицы и ни одного корабля. Что поделаешь – такова судьба Легенды. Вы можете представить себе ракетный крейсер "Александр Калиостро" или же океанский лайнер "Иеронимус Мюнхгаузен"? Вот разве что назовёт так какой-нибудь чудак свою яхту… И понесётся по волнам через Цимлянское море проплывом "Аркадий Северный", Советский Союз, шестая дорожка…

2002-2006, 2007 г.

послесловие>>

* Р. Рублёв, "Король подпольной песни", "Новая газета", №56, май-июнь 1981 г.

* Лидия Валентиновна Иванова, мать Елены Раменской, вспоминала в 1994 году, что Владимир Раменский написал по просьбе Аркадия стихотворение, посвящённое его дочери – "Наташенька". Однако, тогда же она называла в числе песен, написанных Раменским, "Поручика Голицына" и "Сладку ягоду". Что, к сожалению, не придаёт особой достоверности её словам…

*Напомним читателям, что Андрес Сеговия и Александр Михайлович Иванов-Крамской – мастера и авторы школ игры на шестиструнной гитаре. Сам же Аркадий до конца жизни играл только на семиструнной