ИЗ ИСТОРИИ ПОДПОЛЬНОЙ МУЗЫКИ
И СОВЕТСКОГО МАГНИТИЗДАТА

О В. И. Кингисеппе.

Мой путь в мир магнитиздата начался еще в школьные годы, когда мы увлекались записями всякой "левизны" и подпольщины, и писали все подряд: западный рок, Высоцкого, "бардов"; ну и, конечно же, блат. И, разумеется, без разбору, да не очень-то даже различая исполнителей. Однако Северный – это Северный; я впервые его услышал примерно в 1973-74 году, и для меня он как-то сразу выделился из общего потока. И стал я стрелять его записи, как мог, – в основном по знакомым, конечно. А в 1976-м наткнулся на оркестровые концерты, с Жемчужными, и с "Четырьмя братьями", и слегка сдвинулся. Иначе то впечатление и не назовешь... Хотя вряд ли я мог тогда оценить всю глубину, стильность, и качество этой музыки – ну какой, к черту, "тонкий" меломан из пацана допризывного возраста? Джаз я только-только начинал постигать, – вернее, пытался постичь; а музыкального образования было – пара месяцев гитарного кружка в жактовском клубе. (Пока не понял, что у парней во дворе научусь гораздо быстрее). Но такая вот была музыка на тех записях, что задела она меня до самого подсознания...

А был я тогда уже не таким уж зеленым, да и деньги, хоть какие-то, но уже водились, – ну, и решил, что пора мне иметь нормальные записи, а не побираться по знакомым. Можно было, конечно, приобретать их с рук у муз.фарцовщиков, но все кругом рассказывали про каких-то крутых коллекционеров... И конечно, мне запала в головушку мечта сойтись с такими. Но как это сделать – я даже не представлял. Однако судьба улыбнулась, и как-то раз у одного, в общем-то, случайного знакомого, мне попалась особо качественная запись... а товарищ не стал темнить о ее происхождении, и свел меня с одним таким питерским меломаном – Владимиром Шестериковым.

А человек это был очень интересный, и не простой, – он работал на нашей известной фортепианной фабрике "Красный Октябрь", в какой-то немаленькой должности, – может, и главным инженером; но точно не помню, да и вникать тогда казалось неудобным. Гораздо интересней было то, что он имел еще и музыкальное образование, активно играл в самодеятельном джазе, да к тому же сам собирал радиоаппаратуру. Колонки у него стояли просто убийственные, – с корпусами из того же дерева, что шло на крышки от роялей. А коллекция записей была громадная – в основном, правда, джаз, но немало было и КСП, почти полный Высоцкий, и обалденно качественный Северный. Оказалось, что я налетел на неслабое знакомство: Шестериков был знаком с Р. Фуксом и С. Маклаковым, и переписывал Северного у них с оригиналов. От него я впервые и услышал имена этих мастодонтов... И узнал сногсшибательную новость, что Северный – не старый одессит, а молодой ленинградец.

Шестериков был хороший мужик, не считал зазорным общаться со мной, пацаном; и многое рассказал и о Северном, и о студии Маклакова. Правда, из разговоров стало понятно, что случайных людей в той компании не очень-то привечают, а интереса для них я по малолетству представить вообще не мог, – поэтому даже и не подумал закинуть наглую идею, чтоб Шестериков ввел меня в тот круг. Но поначалу и той информации, что я услыхал от него, мне хватало, чтоб считать себя офигенно информированным и посвященным по сравнению с простыми советскими людьми.

А потом стало мало. Раз уж слегка заглянул в этот загадочный мир, то, естественно, разгорелась охота и углубиться... Ну вот, года два я захаживал к Шестерикову, писал у него Северного, и все пытался выведать подробности, как сотворяются эти записи, и вообще узнать про ту подпольную жизнь. Но Шестериков рассказывал немногое, и не потому что темнил, – все же он был джазмэн, и его больше интересовали подробности джазовой жизни Питера. У Маклакова он только брал записи, но в близких друзьях не ходил, а Фукс к тому времени уже уехал за рубеж. Да и вообще, к 1979 году Шестериков почти что перестал собирать записи Северного – все эти новые концерты ему не нравились. Надо сказать, что он блатную музыку и собирал, как любитель. Такого профессионально коллекционерского рвения – иметь фонотеку без пробелов, – у него не было. Вернее, было, но оно тоже распространялось только на джаз. Ну, а я уже страдал тщеславной мыслью нарыть как можно более полное собрание Северного, и тогда Шестериков все же решил свести меня с одним из тех деятелей Питера, кто держал студию, и писал живьем блатную музыку. Однако это все-таки был человек не из компании Маклакова, больше того – с Маклаковым бывший в каких-то натянутых отношениях. Звали его Виктор Иванович Кингисепп.

В 1979 ему было уже где-то хорошо за полтинник, а сколько было его коллекции – он не рассказывал. Но коллекция у него была прямо антикварная – торгсиновские грампластинки 30-х годов, где Утесов пел "Гоп со смыком", самопальные пластинки "на ребрах", и продукция легендарной фирмы Р. Богословского. Была у него и коллекция фирменных джазовых пластинок, как говорили, – вторая в Союзе после дискотеки А. Н. Косыгина. В начале 70-х Кингисепп активно сотрудничал с Маклаковым, и сам организовывал записи Северного под гитару, а потом и с ансамблями. Но к концу 70-х что-то они такое не поделили, – а в чем уж там вышла коллизия, мне, естественно, не рассказывали. Но вышло так, что в 1979 году Кингисепп с Северным больше сам не работал, и полноценной студии не держал. В основном он только собирал записи – и Северного, и других исполнителей блата. Впрочем, с Калятиным и Тихомировым он сохранил приятельские отношения, а Северного хоть уже и не писал, но иногда с ним встречался, – разумеется, за бутылкой. Я, наконец, набрался наглости напроситься на знакомство с Северным, и Кингисепп обещал пригласить меня на первые же посиделки с Аркадием. Но слишком долго я ее набирался... В начале 1980 года Кингисепп все говорил, что Северного сейчас нет в Питере, ну а 13 апреля 1980 года, он позвонил мне уже с известием...

Так что хочется очень наврать, что я видел живого Аркадия Северного, но – увы...

Потом я много общался с Кингисеппом, писал Северного и других; и, конечно, всю дорогу докапывался к нему с вопросами: как же все это создавалось? Но получалось очень хреново. Во-первых, трезвым Кингисеппа я никогда не видел (откровенно пьяным, правда, – тоже никогда), а он чем больше принимал, тем, в отличие от обычных людей, становился молчаливее. Во-вторых, он все-таки занимался почти "преступной", по понятиям Совдепа, деятельностью, – и, конечно, привык особо о ней не распространяться. Да это бы еще ладно, – но у него, к тому же, как у истинного конспиратора, были заготовлены на разные случаи всякие легенды и "версии". И хотя мне-то он уже мог, казалось бы, вполне доверять, – но все равно темнил и лепил горбатого; может быть, по привычке... Не раз бывало, что про одни и те же события он выдавал абсолютно разную и несовместимую информацию; но мне ж, молодому-зеленому, сами понимаете, – оставалось только быть довольным тем, что со мной вообще говорят... И меньше всего от него, к сожалению, получалось добиться рассказов о делах отъехавшего Фукса, – а та история мне представлялась наиболее интересной... Маклаковская-то кухня оказалась довольно прозаичной.

В общем, я в основном только писал у Кингисеппа музычку, по мере своих убогих финансовых возможностей; и все надеялся, что когда-нибудь он и разговорится... Но вышло наоборот. Наверное, потому, что в это самое время, в начале 80-х, Советская власть решила покончить со всем этим безобразием, и начались самые натуральные репрессии. Многим коллекционерам пришили незаконную торговлю и спекуляцию; а потом под ту же статью добрались и до некоторых исполнителей – Звездинского, Шеваловского, Беляева, Новикова... Конечно, все это Кингисеппа к откровенностям отнюдь не располагало; и, помнится, в 1983-м он раскалывался на беседы куда неохотнее и меньше, чем в 1979-м. Ну, и компания Маклакова из-за этого стала совсем закрытой, так что попасть к ним в друзья у меня как-то не получалось...

Собственно, на этом мое знакомство с миром советской блатной музыки 70-х и закончилось, потому что в 1984 и меня из Питера маленько послали к черту на рога. Не к хозяину, правда. Но когда я вернулся, жизнь была уж совсем другая, и музыка другая; Виктор Иванович Кингисепп в 1990 году умер, а Маклаков стал большим человеком... а потом там появились и очень большие люди типа А. Фрумина... Так что меня в том мире больше уж не было.

на главную