|
 Итак,
уникальным манерам Аркадия Звездина с ходу навесился первый успех. Да ещё
какой – у публики это пошло за чистую классику, и притом не только у
фраеров-дилетантов. Всё-таки он со всей своей самобытностью неплохо освоил
и всякие традиционные штучки бульварно-блатного музицирования. Чего уж тут
говорить, чем это было для нас, кроме жажды на левизну вообще ничего не
соображавших? – заоблачная вершина блатного искусства... А уж в сравнении с
общим подворотненским побряцанием... – вообще.
Северный
пел. Заторчавший народ, в том числе и свежевозникшая в те годы с понтом
люмпенствующая интеллигенция (вместе, конечно, с интеллигенцией нормальной,
обывательской), прилежно развешивал и раззявливал. Фукс процветал.
Зацвело,
естественно, и других. И тут об одном таком же фольклористе как не сказать
пару слов – о Косте Беляеве... Именно потому, что он нисколько не был похож
на Северного; притом не только по части музыки, но и по легендарности.
Впрочем, одно с другим связано. Беляев, конечно, имел свой фейерверк манер
с приблатненным шармом, – но это был, в общем-то, только высший пилотаж
обычного дворового пения. А Северный казался певцом из другого мира...
Неудивительно, что вся последующая до наших дней блатная капелла если
канала не под Высоцкого, (что было основным вариантом), то так и слышался
Беляев. А вот фиг отвяжешься от такой "незамысловатости"... Ну, и
популярности у него с Северным были вообще – две абсолютных разницы. Почти
точняк, что в мире магнитного блата аж до самой глубины семидесятых именно
беляевские записи были самыми всенародными... а точнее даже сказать, – народными,
потому что шли они, можно сказать, в анониме. В чём весь и прикол, – при
взахлёбной популярности записей как-то совсем не возбуждали интересов
публики имя и личность их исполнителя: Беляев да и Беляев; ну, и не
обломилось ему никакой мифологии. А почему? – что тут скажешь... Специфика
имиджа. О котором Костя, конечно, как поначалу и Северный, сам ни секунды
не думал; уж просто такой получился, слишком свойский, что ли... Впрочем,
чтоб в это окончательно въехать, надо много слушать и того и другого, на
пальцах объяснять ломно.
Кстати,
если уж мы помянули Высоцкого, надо сказать, что его первые записи начала
шестидесятых тоже породили буйную волну легенд, может, еще и покруче, чем
вокруг Северного. Но народ очень скоро узнал, что Высоцкий – артист театра
и кино, не так уж мало снимающийся, кстати; да и от уголовных песен он
отошел... Так что все последующие легенды о Высоцком касались уже только
его личной жизни, а это малость другое...
Ну, и
развёлся, конечно, ещё не один табун подобных исполнителей блата; и грех
соврать, чтоб уж слишком пониже сортом... Пока что панель на таланты не
обнищала. Кто-то начинался еще в те же года, что и Северный, другие
вдохновлялись примером, – в общем, к концу шестидесятых магнитный блатняк
уже стал в России заметным явлением. В любом дворе можно было наткнуться на
ленты с мерзкокачественными записями уже немаленькой хунты блатных
менестрелей. Репертуар все гоняли примерно один и тот же, музыкальными изысками
тоже пока не пахло. Один чёрт, – народ всё заглатывал на лету, – благо, для
интереса по тем временам не до хрена-то и требовалось. Производство,
конечно, было чисто кустарнейшее, – чтоб хоть кто-то тянул до режиссёрских
замашек Фуксовского треста... чегой-то не помнится. Но как бы там ни было,
а некоторые шансонье, – вернее, записи их, конечно, – тогда поимели тоже
немалый кусок популярности и не один год на плаву ... И тут, наверное, надо
сделать маленький экскурс из туманного Питера, и рвануть в солнечную
Одессу, потому что в конце шестидесятых именно она выступила в авангарде
этого дела. Ну и было б смешно, если не она! – уж чем-чем, а традициями
нашей музычки этот город был богат, как никто другой. У европейского
Ленинграда их было куда меньше, и оказался он в лидерах магнитиздата скорее
из-за технической продвинутости и вольнодумства.
Ну, и что
вам сказать за Одессу шестидесятых? – это, конечно же, прежде всего Алик
Беринсон! Ресторанный певец, выступавший в сопровождении хоть и
простенького, но все же ансамбля, и начавший работать в блате сам, без
особого руководства продюсеров из мира музыкальных коллекционеров. Только и
донесла молва, что студийно писал его какой-то Григорий Михайлович,
(фамилии которого уж никто и не вспомнит), а остальные – лишь как любители,
которым выпадало счастье побывать на мероприятиях, где пел . Беринсон...
Да, личность была ну просто сверхлегендарная; правда, с примечанием – в
народе его имя знали немногие, и обзывали те записи просто
"одесситы". И что ж это был за эпос про "одесситов"! Не
поймешь даже, с чего народ тащился больше – с музыки (все-таки это были
одни из первых ансамблевых записей, пусть и незатейливые), или с самого уже
факта, что есть у нас такое подполье. Но ту легендарную атмосферу вокруг
"одесситов" можно расписывать до бесконечности. Все равно тот,
кто сам этого не кушал, – не поймет, как и про легендарность Северного... А
мы про все это и вспомнили, чтоб тоже сравнить немножечко с Северным. Тем
более, он в те годы только еще разворачивался. Но хоть всесоюзная
популярность у записей Беринсона настала, пожалуй, раньше, чем у Северного,
вряд ли соврешь чего-нибудь про "влияние" одного на другого, как
и про Беляева... Талантливые люди действительно делали не под Маяковского,
а под себя.
Впрочем, и
это еще не все за Одессу, – знаменитый музыкальный деятель Станислав
Ерусланов вспоминал, что в 1968 году тоже делал запись блатных песен в
исполнении Виктора Ефимчука, – при аккомпенементе анасамбля! (Правда,
запись эту мир слышал только в виде римейка, сделанного в 70-х...). В
этаком не то утесовском, не то лещенковском стиле... Да, в Союзе
открывалась новая, громадная страница – блатняк оркестрованный, но в эту
историю мы залезем несколько позже... Ну, а про других исполнителей той
эпохи надо работать археологу – от них почти не осталось ни имён, ни, тем
паче, записей, – новые буйные потоки блата семидесятых похоронили всё так,
что теперь уж и не отроешь...
А в общем,
уровень вышел как раз по той жизни, и на нём наш блатняк спокойненько и
крутился до тех самых потоков... Ну, а Северный был уже Северным, и уже сам
делал жанр, и строил советскому блату светлое будущее. О чём и сам ещё,
правда, не знал. В общем, об этой стройке не худо бы рассказать особо.
И тут,
наверное, надо ж вспомнить за те гениальные "одесские" циклы...
Впрочем, они настолько великолепны, что расписывать их – только портить.
Миша Шелег поступил проще – целиком процитировал. Правда, только один
концерт, и причем второй обозвал первым. Мало того, – вообще самым
первым... То есть раскрутку Северного Фукс, мол, прямо с этого и начал...
Ничего не скажешь, легенда красивая, не хуже народных. Только вот все
современники-соратники Фукса, и сам Рудольф Израильевич, излагали совсем
по-другому: Фукс уже кое-чего таки да наработал с Северным, когда их компания
добралась и до Нее, – до самой до Одесской Песни... Впрочем, в чем-то Шелег
был прав – настолько стильные и театрализованные вещи и впрямь появлялись
впервые. Так что творчество Северного, да и Легенда о Северном, может, и
раньше начались, но подлинно всенародный фурор пошел, конечно, отсюда.
Добавить к
этому можно только несколько слов. Одесский жанр, конечно, вещь
непреходящая и беспроигрышная, но Фукс знал и другое – тогда в народе мода
на одессизм переживала очередной подъём. И что интересно – даже советский
кинематограф в этом тоже отметился! Почти что ни один фильм про революцию и
гражданскую тогда не обходился хотя бы без кусочка одесского колорита.
Неудивительно – таки ж это вещь... Базарить об этом можно до бесконечности,
как и вообще за Одессу, но сказано про них уже достаточно до фига, и не
стоит разводить одессоведение. Но, скажу я вам, лезть в Одессу – идея была
борзоватая. Облегчалось дело разве что тем, что в Совдепе одесский жанр,
мягко говоря, не культивировался, и понятие о нём у народа было вполне
размытое. Да и по самой-то Одессе болтало его уже в каком-то задроченном
виде. При желании можно было выделить несколько, как обзываются
искусствоведы, "школ", – хотя какие там к чёрту школы. Хрен
поймёшь, как уж постигал жанр тогда еще не побывавший в Одессе Аркадий
Северный, но нахватался он, по всему видать, от самых разных манер, а пуще
всего – еврейского балаганства. В натуральной Одессе оно таки было
изюминкой, а Звездин, конечно же, и перебрал, и нанёс отсебятины, но ничего
– проехало! В Питере это сожрали вообще за подлинный одессизм, да и в
Одессе тоже не обижались. Правда, таков, слава Богу, и жанр, – пока
обходится без догматических канонов.
Так
завсегдашний интерес публики к Одессе заполучил своё, но, естественно, не
наелся, а только разыгрался; а легендарный образ Северного молва тут же
обвешала всякими одесскими вариациями. Кто б теперь поверил, что он из
Питера?!
А о жанре
"радиопередачи", кстати, надо добавить, что с этим вышла ещё одна
нехилая пенка из серии наведения понтов: Северный действительно
распространялся не только магнитной перезаписью, но и по эфиру! Ведь в те
весёлые года почти в любой дыре процветало нынче уже неактуальное и
позабытое радиохулиганство,– так называемое. А тут еще и запись прикидом
под "радиопередачу", ну, и гонялась эта контрабанда в эфир – только
так; а контора Фукса даже не особо и напрягалась – среди советских
радиохулиганов хватало добровольных энтузиастов. Записывать, правда, с тех
радиохулиганских передач получалось, само собой, хреновато... Однако
популярности Северному они накрутили. Солидно работала система!
А
драматургический тот прикол – литературно-музыкальные
композиции-моноспектакли и театр у микрофона, между прочим, был вообще – натуральным
открытием нового жанра в левом магнитиздате. Творили люди, воистину... Ну,
и понятно, с какой разинутой варежкой воспринимался такой театр на фоне
обычных записей с пьяных посиделок. В общем, к середине семидесятых
сделалось ясно, что из компанейского затейника-запевалы вышел в натуре
оригинальный блатной артист Северный, с капитальным "творческим
багажом". Как известно, в такой театральной манере у него пошла еще
целая обойма записей. Было и вообще почти чистоганом художественное
слово-осколки из приблатнённого романа "В Проточном", из
нэповского наследия Ильи Эренбурга. Ещё спектакль был "Песни
Севера" – густой зоновский блат... Правда, лагерного антуражу и понтов
под авторитета в законе Северный нахватался по типу, как и
"Одессы", – а всё равно интересно. Да и тема – кого в России не
тронет? Песен таких за советские времена напелось немеряно, подобрали их
Звездин с Фуксом, вроде бы, с толком; трёп к ним оформился тоже в струю, – в
общем, театр пахал! Потом пошёл концертик из такой недавней, но уже
вызывающей ностальгию дворовой лирики пятидесятых, с базаром о великом
движении стиляг. А полным атасом стал концерт, который он учудил из
старинных русских народных песен. Начиналось это словами: "Нам,
любителям и собирателям так называемого блатного жанра, и старых русских
каторжных и тюремных песен, часто больно и досадно, когда слышишь, как
ругают этот жанр, уходящий своими корнями в седое прошлое..."; ну, и
так далее, в духе хвалы и защиты. Если подумать,– то сморозил маэстро
полную и чисто российскую лажу. Ну что ж, бывает... Кто из нас не страдал
потребностью что-то доказывать стенам? А ведь блатняк и сам по себе
достаточно грандиозен, чтоб в упор мочиться на чью-то там ругань... а уж
прославлять-то его Звездин никак не мог лучше, чем просто своим
исполнительством, без теоретической базы. Но тем не менее...
Ну, а сам
концерт вообще – вышел из всех рядов... Подход-то в принципе был и не новый
– даже в дебрях советской музыки, слава Богу, всегда трепыхались чьи-то
порывы спеть российскую старину не так, как долго и гордо нам вешала
оперная школа со всяким академизмом-филармонизмом. То есть не выпендриваясь
техническим блеском вокала, оставляющим от песни какой-то
трупно-формалиновый препарат, а с живыми чувствами, прежде всего... Не
сказать уж прямо, что в уличном виде, но, по крайней мере, с оглядкой на улицу.
Таких порывов набралось на целую плеяду от Руслановой до Бичевской; хватает
их и до сих пор, хоть уже и с другими крайностями. Но суть, конечно, не в
этом. Есть – да и слава Богу...
Ну так
Аркадий Северный тоже решился сделать свой вклад в это благородное дело. И –
вложил... Спел, как сумел, – наверняка без мудрых замыслов; а вышла просто
смерть музыковедению. Такое то есть "своеобразие", что враз, хоть
убейся, не скажешь – шедевр, или наоборот... Правда, этим и стоит внимания.
И в эту же
серию чудес, наверное, надо поставить концерт "О шансоне и
шансонетках".
...Да, затяжная, наверное,
получилась повесть о звездинских творческих поисках... – но ведь этим тогда
создавался вообще сам жанр магнитного блата. Никакое буйное конвейерное
производство семидесятых и восьмидесятых ни хрена по сути нового к этому не
добавило.
Ну, и
конечно, для полноты картины, нельзя не вспомнить, что кроме всей этой
студии, Звездин и его гитара вовсю совершали концертно-гастрольный гудёж по
всяческим хазам. Чем дальше – тем выше в "свет", с подачи того же
Фукса; в салонно-околобогемных кругах он завсегда был своим чуваком. Успех
и популярность у Северного в этом весёлом мире не переводились, – гуляли
там красиво... От тех "концертов" тоже, вроде, остались кое-какие
записи, очень интересные своей экспромтностью под пьяные вопли и звон
посуды. Намного больше осталось воспоминаний об этом, а еще больше – откровенно
воспаленных фантазий...
И вот чтоб таки не хватало
конторе таких успехов? – а ведь были и ещё "эпохальные"
начинания... Возжелалось и музтресту товарища Фукса показать свои – с
понтом не хуже, чем у холуёв официоза, "солидные" возможности; да
и музыкальные идеи об оркестровке, как уже говорилось, тоже болтались по
умам... И вот в начале 70-х – (тоже спорно– 1972 или 1974), уже на гребне
своих подгитарных записей, Северный испробовался и в усложнённом
сопровождении,– не оркестр, конечно, но всё же – с аккордеоном и фоно. Тем
не менее музыка там получилась очень стильная, а уж тем паче на те
стерильные времена... Ну, натуральный деликатес для блатолюбивой публики.
А об истории этой записи тоже имеются целые горы
взаимоисключающих версий. Была ли это первая оркестровая запись, или первой
была все та же, полумифическая, 60-х годов, – из воспоминаний Фукса и
Тайгина? Между прочим, многие их вообще путали, – так как более ранней
оркестровой записи Северного никто не слышал, то и рассказ Фукса
проецировали на нее. У Кингисеппа вообще было ничего не понять – в его
каталогах эта запись тоже называлась "концерт 1964 года", что не
лезло ни в какие ворота. Правда, объяснял: для конспирации. А на хрена
такое кокетство, сказать не мог.
Впрочем, версия Шелега не умнее – он обозвал это "Первым
Одесским концертом", когда каждый младенец знает, что "Первый
одесский" – это совсем из другой оперы...
...Так что
оркестровую историю можно отсчитывать с этой записи, где за фоно сидел Саша
Резник, а за аккордеоном – Костя... Памяти которого, как всем известно, и
посвящался один из следующих концертов с начавшимся отсюда же ансамблем
"Четыре брата и лопата".
А про этот
ансамбль и его концерты, слегка забегая вперед, надо говорить особо – это
были первые записи Северного с оркестром, и, на мой взгляд, непревзойденые.
Не удержусь, чтоб не сделать про них очередное лирическое отступление.
Среди всей блатной музыки нашего времени это был сплошной особняк... Уже и
стилем не обзовешь, – тут рисовалась совершенно своя, ни на кого не похожая
Музыка; прямо-таки залётная из иной жизни. Только и можно сказать, что она
канала по принципам одесского джаза,– своею собственной дорожкой...
А что
такое одесский джаз? Наверное, просто струя модернизма в нашей старинной
эстраде и музычке кабаре, ресторанов и всяких прочих кафешантанов начала
ушедшего века. Одесский, видать, потому, что джазовая зараза впервые
пролезла к нам через одесский порт, а вообще-то такой стиль в момент
сделался всероссийским. (Утёсовская "версия" о том, что весь джаз
в Одессе и родился, конечно, стрёмней и патриотичней...). Итак, одесский
джаз. Он почти и не взял от классического джаза американо-негроидных ритмов
и гармоний, предпочтя родные – русско-цыганские и еврейские; а у джаза
подстрельнул только принципы импровизационных изощрений вокруг оркестровки,
ну, и конечно, некоторый набор музыкальных примочек... Ну так и вышла
клёвая вещь! И до того, видать, это самому блатняку понравилось, что и стал
он во всю свою последующую историю аналогичным образом совокупляться с
самыми разными стилями по текущей моде... пока и не докатился до
современной диско-попсушной дебильности. Но джаз – это был джаз. И надо ж
понимать, чем был для публики этот натуральный одесский джаз в наши
семидесятые! Одно то, что блатняк выдавался в такой уникальной упаковке, и
обратно – что такая высококлассная музыка шла с таким блатным содержимым...
– убивало, и всё. И еще с каким улётным искусством заструячили этот джаз
"4 брата"! Создавался ну просто в натуре эффект присутствия в
старой Одессе. А то ли и вправду воскрешали они её дух, то ли сами
изобретали – уже не всё ли равно?
Ну, а в
прикиде ещё и подпольщины это всё получалось, сами понимаете, – вообще...
На грани оргазма.
А вот как получился такой одесский джаз в Питере? – а просто взял и
собрался, – вернее, просто взяли да собрали его Рудольф Фукс и Владимир
Ефимов... Звучит-то просто, а если вдуматься – здорово отдает чудом...
Ленинград, конечно, был джазовой столицей, но колорит?! – так сразу, и так
качественно... Впрочем, я ж не знаю генеалогию тех музыкантов, – может,
Одесса была в крови, а это – неизлечимо...
В общем,
ансамбль был – типичный кабачок девятьсот лохматого года, и каждый в нем
виртуозно импровизировал свою партию в очень своей манере. А самыми
душезаворачивающими были пассажи фоно Александра Резника, а всё это
вместе... вместе это и было – "Четыре брата и лопата"!
И,
соображая цену такого искусства, отстегнули ребята на проигрыши и
композиции даже больше времени, чем на текстовую часть (что блатному жанру,
казалось бы, вовсе не по натуре), – и очень правильно сделали. Конечно,
нельзя сказать, что если в песне "Цыпленок жареный" полторы
минуты слов развести десятью минутами музыки, это поднимет её до оратории;
но определённый пафос этим наводился... На уровне был и подбор песен из
блатной классики – мелодии поинтересней да посложней, и слова поумнее. Ну,
и кроме того, всё это чётко легло в гармонию манерам Северного, или – Северный
в гармонию музыке, один чёрт. Короче, тут каждая вещь – музыкальный
Эрмитаж, и о каждой пиши хоть роман. Вот были же музыканты, воистину
впавшие в жанр, помимо всяких вывертов моды и бизнеса! Правда, оно и
писалось ещё до обвальной коммерциализации...
Интересно,
кстати, еще вот что – в народном представлении создание оркестровых
концертов Северного рисовалось совершенно диаметрально истине. То есть так:
крутой подпольный блатной мэтр Аркадий Северный (каковым его все уже и
считали) стал уж настолько крутым, что завел себе и высококачественный
оркестр, с которым где-то выступает... А уж то, что его кто-то там пишет – уже
дополнение. Ну, что-то издали похожее на то, как делал Беринсон. Легенда,
конечно, очень красивая – здорово, видно, грела людей мысль, что может быть
такое великолепное подполье в нашем задроченном коммунистической идеологией
обществе...
Но что
самое обидное – истинного продолжения эта музыка не получила! И тогда кроме
них и Жемчужных никто тягой к староджазовым традициям особенно не страдал;
а достойных продолжателей вообще не нашлось. Весь советский блат рванул
совсем по другому болоту, и можно теперь вообще считать чудом, что были на
свете блатные джазмэны.
Всё это
уже история. Сыграют, может, иные ещё и не хуже, но колорита того уже не
собрать, – никогда...
И для меня
в этой истории самым вопиющим остается не только вопрос – как могло ТАКОЕ
возникнуть в те странные времена, но и как ТАКОЕ могло заглохнуть – и
музыкально, и исторически!
А заканчивая разговор об истории создания концертов с
"Четырьмя братьями" можно только сказать, что её ещё надо
разгребать и разгребать. Не буду и говорить про версии Шелега, который
выдумал никогда не существовавший ансамбль "Бандиты" и перепутал
напрочь все концерты... Но про создание того, который был известен у всех
коллекционеров как "Первый Одесский", а теперь обозван
"Фартовый яд" или "Шел трамвай десятый номер", мне
ничего вразумительного слышать не приходилось. И вообще, этот концерт
принято рассматривать как единый, а у В. И. Кингисеппа он был побит на две
неравные части, отличающиеся характером записи, а при желании можно было
услышать и некоторую разницу в оркестровке... Из туманных комментариев
Кингисеппа мне показалось, что когда-то это и были две разных записи. Не
все известно и про концерт "памяти Кости-аккордеониста",
начинавшийся песней "Об Одессе-маме"... И уж не будем
возвращаться к первому концерту с Резником. Просто мистика – самые
интересные концерты выпадают из общего ряда не только музыкально, но и
исторически, и про них никак не связать концы с концами!...
... Но
возвратимся в гитарное время. Северный работал уже с Д. М. Калятиным и с С.
И. Маклаковым... Тут особенно хочется пройтись по такому маклаковскому
шедевру, как "Лука Мудищев". Это, конечно, идея была
интересная... Вообще, "ненормативная лексика" и половой юмор, – похабщина
то бишь, – мощнейшие залежи русской субкультуры. Костя Беляев нашел там
просто неиссякаемую жилу. Правда, у него была как-то все современная
бытовщина, а вот Маклаков с Северным решили почтить вниманием классику... А
так как "Луку" в России все знали с детского сада, то найден был
гениальный ход – не декламация, а мотив рок-н-ролла! И Северный это заделал
действительно классно...
А вообще
надо сказать, что с этими "продюсерами" Северный работал очень
продуктивно, и, наверное, даже слишком. По сравнению с высоким художеством
лучших Фуксовских концертов тут местами попёр товар без признаков режиссуры
и с несколько халявным содержанием. Особенно это было заметно в самом и без
того приедаемом и утомляющем жанре – слезоточивой подзаборной лирике, на
которую Звездина почему-то упорно тянуло... Явно не получалось накручивать
километры записей и всю дорогу держаться на уровне.
А причина
совсем не хитра: блатняк-то всё ж не бездонная бочка, а качественное новьё
прирастает раз в год по Божьей милости. Пролетела лафа первых записей,
когда с репертуаром проблем вообще и не возникало, потому что по народу
болталась неисчислимая прорва такого добра – бери да выбирай. Вот уже
многое и выбрали. Для концертирований, конечно, хватило б до конца света, а
для студии – фиг, на повторах не накатаешься. Рынок, правда, пока нельзя
ещё было назвать обожравшимся, но интересы публики как-то уже отплывали от
той, старой фени. Хотелось чегой-то новенького...
И тут
принято считать, что Сергея Ивановича Маклакова осенила гениальная идея об
оркестрованном блатняке, но, честное слово, мозги ставить раком ему тут
явно не пришлось. Ведь уже существовали разные подобные записи, и такие
шедевры, как концерты, сделанные Фуксом. Но и Фукс не изобретал никакого
велосипеда: сама-то идея вовсе не с неба рухнула – соответствующий
музыкальный материал существовал уже хрен знает как давно. Причем
существовал не как исторический факт, а спокойно цвёл в Советской стране
вдоль и поперёк; и ходить-то за ним надо было не дальше ближайшего
кабака...
А на
кабаке, правда, малость придется застрять, – здесь тоже своя, ещё та,
история... Есть чего рассказать про выродившийся в 80-е, а теперь уже и
самостоятельно не существующий ресторанный жанр,– в пятидесятых-то он был
действительно Жанром! Это была музыка при своём уме, – не побиралась
"добром" от официальной эстрады, а сама имела, чего сказать. Если
вдуматься, обалдеешь: как только тогдашний кабак умудрился торчать в
оппозиции лажовой "культуре" своего убогого времени! Сегодня даже
трудно проникнуться всей бездной этого убожества будней великих строек
начала пятидесятых, когда на танцплощадках надо было под ментовским надзором
изображать – страшно сказать – бальные танцы: па-де-патинер, па д`эспань, и
прочую па д`-ебень, прошу прощения; большая эстрада истерически тошнила
Родиной, Партией, Сталиным и всяким остальным Ульяновым-Лениным; а
музыкальные критики соревновались, кто сильней заклеймит за пошлость
полудетскую песню "Ландыши"... Клёвая жизнь, ничего не скажешь.
На Западе джаз гордо реял в днях своей золотой осени, но что с того, если в
Совдепе он был почти запрещённой музыкой. Только в ресторанах и исполнялись
какие-то вещи из джазовой классики. Притом, говорят, наши лабухи умели
делать и своё, – и очень не слабо. Но самое главное! – в кабаке исполнялись
и уличные песни, причём в хорошей джазовой оркестровке! Они подбирались
прямо с панели, и оркестровались. ...Тут придётся лезть в историю ещё
глубже, потому что началось это дело аж в былинные старорежимные времена,
со всяких трактирных и балаганных оркестриков и цыганских хоров. Тогда, в
конце XIX века, городской фольклор в России вместе с капитализмом был на
крутом подъёме; и к началу века следующего, Богом убитого, из всего этого
вырос, выражёвываясь музыковедческим сленгом, "мощный пласт российской
музыкальной культуры". На нём расцвела и тогдашняя, ещё не вполне
отличимая от кабака, старая русская эстрада, которая с постоянным успехом
гоняла уличный фольклор, и сама сочиняла, естественно, в тех же манерах и
стилях. Ну и, стало быть, улице тоже песнями не должала. Кстати сказать, на
такой "кровной связи с народом" и стояла вся изначальная суть и
сермяжная правда Эстрады; по крайней мере, когда её гордо пытались
поставить выше этого – ни хрена хорошего не выходило. Не лучше, впрочем, и
сейчас, когда эта связь осуществляется строго через задницу: эстрада
культивирует самый низкокабацкий ширпотреб, и навязывает его народу... Но о
нашем упадке плач ещё впереди, а пока что – о взлётах. Рассказ влез в
старинную эстраду, а это – отдельная тема не на один энциклопедический том.
Впрочем, не так уж мало о ней и говорилось, и даже в совдеповские времена;
правда, хвалили её тогда в очень выборочных местах, а больше зудели про
упадничество, мещанство и дурновкусие (нам бы такую дурноту), но это так, к
слову... Дело вообще не в обилии музыковедения – и без него у нас со
старинной эстрадой знаком абсолютно каждый, и, стало быть, долгий базар ни
к чему. А в нашей истории замечательно то, что кабак с той эстрадой повязан
был не только в музыке, потому что и история им досталась далеко не
музыкальная... Однажды пришёл Великий Октябрь, который, как уж известно, в
своём строительстве новой жизни повёл полную ликвидацию всей этой контры,
то есть российской культуры; чего уж там говорить о какой-то эстраде.
Однако через разгул благословенного НЭПа наша живучая музычка всё ж таки
зацепилась и в ресторанах Совдепии. Упадочную эстраду разгромили тоже не сразу,
и даже её король Вадим Алексеевич Козин надоел системе только в самом конце
тридцатых... Но один чёрт – разгромили. Как не фиг делать, прихлопнуть
могли б и кабак, но каким-то необъяснимым капризом товарищ Сталин в 30-х
годах решил оставить в советском обществе такие единственные островки
роскоши – рестораны; причем в виде, почти неизменившемся с времен НЭПа... И
каким-то Божиим попущением именно там нашей музыке и удалось отсидеться.
Вот так она и дошкандыбала
до пятидесятых. Всё по тем же традициям кабак продолжал петь улицу, и всё
так же шлягеры этого жанра, рождаясь и оркеструясь в ресторанах, с успехом
откочёвывали в народ.
Ну, и
конечно, снабжал нас тогда родимым кабацким угаром всё тот же
благотворитель – Запад! Оно и понятно, – там, в русских ресторанах, белая и
бело-розовая эмиграция продолжала эту музыку куда размашистей наших,
задолбанных светом бессмертных идей. Вот и текла к нам, – через ту же,
естественно, левую звукозапись,– музыка их кабаков на пластинках Петра
Лещенко, а позже – Бориса Рубашкина, Ивана Реброва, Петра Астахова, Бориса
Немирова, очень многих цыган, а потом ещё других, и других...
Такой вот
у нас был кабак – неофициальная музыка тех лет. Правда, нашим левым
музколлекционерам работать именно с ней-то почти и не пришлось, – не так уж
развита была звукозапись в пятидесятых... А жаль. К концу шестидесятых,
правда, стали появляться, как уже поминалось, первые записи оркестрованного
блата – Беринсон, Ефимчук, и др.; и музыка их была самая что ни на есть
ресторанная. А Беринсон, как известно, и записывался прямо в ресторанах
Одессы и Киева. Но в это же самое время в ресторанном мире СССР закипела
совсем другая история...
См. ПРОДОЛЖЕНИЕ
© Дмитрий ПЕТРОВ, 2002 г.
на главную
© I.Efimov, D.Petrof
|
